История врача, которая добровольно ушла на СВО

«Если начнется война, я пойду на фронт». Эти слова врача-терапевта Шатурской центральной районной больницы Оксаны Камсковой долгое время казались лишь профессиональной клятвой, вынесенной за скобки мирной жизни. Но когда в России началась специальная военная операция, мама троих детей сменила белый халат на камуфляж и добровольно ушла «за ленточку».

За плечами у Оксаны десятки эвакуированных военнослужащих. О том, как меняется психология человека, впервые попавшего под обстрел, почему материнский инстинкт помогает сохранять ледяное спокойствие во время работы под прилетами, что давало силы многодетной матери каждый день возвращаться на позицию – в нашем эксклюзивном интервью с военным медиком.

Долг врача превыше всего

– Оксана Сергеевна, расскажите, как вы вообще оказались в добровольческом формировании? Ведь у вас трое детей, семья, уверена, была против. Что стало решающим фактором?

– Зная мое желание попасть на фронт, друг семьи, который уже вступил в добровольческое формирование, узнал, что в отряд нужен медик.

Для семьи мое решение было шоком, был даже скандал. Это нормально, так и должно быть, я сейчас это понимаю. Тем не менее всем пришлось согласиться с моими доводами и аргументами. Мой сын в тот момент уже был учащимся Рязанского гвардейского высшего военно-десантного командного училища, и когда я ему сказала, что собираюсь на СВО, ответил: «Как сын, я бы тебя не отпустил, но, как будущий офицер, понимаю, что это бесценный опыт, который ты нигде не получишь».

– Откуда у вас убежденность, что долг врача должен исполняться даже в самых тяжелых условиях? Это личное мировоззрение или в семье были примеры служения?

– По моему мнению есть профессии, у которых есть долг. Когда я шла учиться в мединститут, то знала, что все военные медики военнообязанные. Я окончила военную кафедру, получила звание, военный билет офицера запаса. И всегда понимала: если где-то что-то случится, могу и в госпиталь пойти работать, но при военном действии – естественно, должна помочь своей стране, я же врач.

А еще, когда стала изучать историю своей семьи, как оказалось, бабушкина двоюродная сестра, окончив мединститут в 1941-м, тут же ушла на фронт. Прошла всю войну военным медиком, вернулась в мирную жизнь и работала врачом в местной больнице. Поэтому, приводя еще один довод близким о принятом решении, я сказала: «Почему вы спрашиваете, зачем я туда еду? Значит, есть в кого». Я горжусь своей родственницей, которая прошла весь фронт, будучи хирургом. Могу только представить, что ей пришлось пережить.

Первый день в отряде

– Каким был ваш первый день в отряде? Помните эти эмоции, когда оказались среди бойцов, где женщин почти нет?

– После курса молодого бойца нас привезли на полигон, выдали форму. Я иду, руки заняты вещами, а стойка – упасть лицом в грязь нельзя, иду с гордо поднятой головой. (Улыбается.)

Ребята, которые уже получили форму, кипятили чай на горелке, делали бутерброды. Они меня увидели и в охапку со всем этим добром: «Ой, вы что, тоже в отряд, девушка?» Знаете, как в фильме «Свадьба в Малиновке», помните, когда они усадили девушку, картошечки дали, рыбки? Вот со мной было точно так же. Усадили на коврик, самое хорошее место выделили, чайку заварили, бутерброд сделали. Сидела, впечатление было очень хорошее. Потом всех загрузили в машину и повезли на полигон.

Помню свою первую ночь: сработало ПВО, а домики, в которых мы жили, были относительно картонные. Вот так лежу и думаю: «Какая же я мать? Оставила детей, приехала туда, где опасно». Но я понимала, что назад пути нет. Наверное, это какое‑то упрямство, не знаю, как это качество правильно назвать, но я понимала: если пришла, то должна пройти этот путь до конца.

Эвакуация: красный, желтый, зеленый

– Когда вас отправили на линию боевого соприкосновения?

– Начинала с санитара в медицинском взводе, потом ушла на санинструктора в минометную батарею, затем на фельдшера боевой группы. Дальше была работа на полигоне: я считала не менее ответственным подготовить бойцов так, чтобы, если что-то случится, они могли оказать помощь самими себе. Мы учили ребят в рамках самопомощи и взаимопомощи: они должны понимать, что необходимо сделать в первую очередь, потому что, когда бойца уже оттаскивают в желтую зону, там есть либо медики, либо кто‑то из ребят, кто может помочь, а дальше идет зеленая зона.

Есть понятие деления на зоны – красная, желтая, зеленая. Из красной зоны бойца достают штурмовики, дальше желтая зона, где медики оказывают помощь, а затем отвозят в госпиталь либо в так называемое гнездо раненых.

В подвале пятиэтажки, в 200 метрах от Днепра

– В каких условиях приходилось работать? Правда, что иногда для оказания медпомощи приходилось приспосабливать совершенно не предназначенные места?

– В лесу у нас был медицинский блиндаж, там мы оказывали любую помощь, а если с чем-то не справлялись, везли ребят в соседний госпиталь. Работали и в так называемом гнезде раненых. Чтобы вы понимали, это бывшее овощехранилище: холодное бетонное подвальное помещение, в котором стояли две палатки. Одна для легкораненых, другая – для тяжелораненых. Тут же при входе оборудовали кухню. Все это было прямо на бетоне. Ребята сами сколачивали стеллажи под медикаменты и гуманитарную помощь, даже мини-спортзал организовали. Там же стояли машины, на которых мы осуществляли эвакуацию.

Но основным нашим пунктом стал неотапливаемый подвал разрушенной пятиэтажки на берегу Днепра. До воды было всего около двухсот метров. Нас заселили в самый разбитый подъезд здания специально для маскировки. У меня оттуда открывался вид на реку через выбитые окна. Под землей своими силами оборудовали медицинский пункт, комнату отдыха и перевязочную. Там были темные низкие потолки, узкие проходы и плохое освещение. Сложно, но деваться было некуда. Изначально этот объект назывался пунктом стабилизации, и не предполагал оказание помощи непосредственно бойцам. Но то, что мы предполагаем, и то, что предполагает война – совершенно разные вещи.

– Расскажите про свой первый тяжелый случай. Повлияло ли это как-то на ваше восприятие опасности?

– В первую же неделю работы случился мой первый «трехсотый-двухсотый» (раненый-погибший). На тот момент мы еще не понимали, что он погиб, тело было теплое, адреналин в крови. Ситуация развивалась трагически. Когда нашего бойца ранило, группа пришедших к нему на помощь сослуживцев была замечена дроном-разведчиком («птичкой»), и по ним тут же отработала артиллерия. Ребятам пришлось прыгать с раненым по подвалам.

Один из бойцов тогда неправильно услышал команду по рации, выбежал наружу, и его накрыл очередной прилет. Травмы оказались несовместимыми с жизнью. Причем буквально за пару дней до этого я делала обход позиций, и этот боец Максим прятал меня от прилета «Бабы-яги» к самой безопасной стене со словами: «Вот так надо делать, сиди тут». Тогда обошлось, а через три дня жизнь показала цену этим правилам. Это не значит, что я стала бояться, просто начала глубже понимать всю опасность.

– С какими медицинскими проблемами приходилось сталкиваться чаще всего?

– Первые полгода мне пришлось лечить огромное количество пневмоний. Изменились условия лагеря подготовки, начались прилеты, и ребята спали на бетонных полах. Через две недели они приезжали к нам больными. Бронхолегочная патология – бронхиты, риниты, конъюнктивиты – шла обширным спектром.

«Огонек» с позывным «Мещера»

– Как была устроена сама эвакуация и стабилизация раненых? Расскажите на примере одного из самых сложных случаев.

– Из красной зоны нам привозят бойца максимально быстро. На нем может быть только жгут, турникеты или какая-нибудь первичная повязка. Наша задача – привести его в должное состояние, чтобы в течение часа довезти до следующего этапа эвакуации, до полевого госпиталя, где уже работают узкопрофильные специалисты.

Самый сложный случай помнится мне в деталях. По радейке передают: смежники-«трехсотые», а нашим бойцам пора уходить на свои позиции, передвигаться опасно. Я говорю группе эвакуации: «Давайте, пока чистое небо, езжайте».

И вот приносят бойца. Весом 130 килограммов. Минно-взрывное ранение, одной голени у него не было вообще. То, что осталось, представляло собой месиво – смесь тканей, костей, грязи, травы. Стопа держалась буквально на куске кожи, плюс бедро, все нашинкованное мелкими осколками.

Когда бойцы подвезли его к нам, началось самое страшное. Был очень маленький узкий проход в подвале, в который нужно было затащить носилки. Ширина этого прохода – чуть шире самих носилок. Боец сам зайти не мог. С горем пополам мы его затащили, уложили на стол.

В этот момент я поняла: стол абсолютно не приспособлен для таких крупных бойцов, и у меня нет теплых растворов. Там темно, потолок низкий, ничего не видно, но надо попасть в вену. Все ребята, которые были рядом, помогали кто чем мог. Кто-то держал штатив для капельницы над нами. Парни подавали шины, раскрывали бандажи. Кому-то я под кофту засунула флаконы с физраствором со словами: «Грейте хоть как-то».

Сделав все необходимое для того, чтобы группа эвакуации доставила его в госпиталь, перекрестив, отправила. Слава богу бойца довезли живым. Я потом уточняла: ногу ампутировали. Умом я понимала, что так и будет – там нечего было сохранять из-за такого раздробления. Но главное, боец жив-здоров. Без ребят, которые грели растворы телом и держали стойки, я бы физически не справилась с таким объемом работы и весом пациента. Медицина на войне – это всегда коллективный труд.

– Тяжелые ранения требуют не только медицинских навыков, но и огромной психологической поддержки. Как вы разговаривали с такими пациентами?

– Юмор присутствует всегда, поддержка идет непрерывно. Ни в коем случае никаких причитаний: «Боже мой, как же ты теперь будешь жить!» Нет, ни в коем случае. Мы все говорим одно и то же, например: «Леха, все хорошо, все с твоей ногой замечательно! Ты красавец какой, еще лучше будешь!»

Был у нас парень без кисти, вторая кисть наполовину раздроблена, повреждены глаз и грудь. Мы, оказывая помощь перед отправкой в госпиталь, хохмили. Психологический юмор нужен обязательно, чтобы разгрузить человека. Чтобы он не думал, что остался с этой бедой один на один.

Я помню фразу одного парня из нашего отряда. Он сказал: «Ты знаешь, мы спали спокойней, потому что знали, что если что‑то случится, ты всегда придешь на помощь. Ты наш «Огонек».

– Ваш позывной – «Мещера». Как он появился?

– Есть такой национальный парк – Мещера. Это большой массив с огромным количеством деревьев. Он располагается частью в Рязанской области, но в основном во Владимирской, небольшая часть захватывает Московскую область. Мои родственники по маминой линии живут во Владимирской области, для меня она душевно ближе, чем Московская. Когда я собиралась ехать, друг сказал: «Придумывай позывной». Я растерялась, хотелось что-то связанное с собой.

В памяти всплыл огромный зеленый щит, массив парка, ощущение защиты какой-то. Для меня это был своего рода оберег. Поэтому он, наверное, и берег меня все это время.

– Семья знала, куда вы едете на самом деле?

– Мама и бабушка думали, что я еду в спокойный тыловой район работать в медпункте. Когда меня отправляли непосредственно на линию боевого соприкосновения, я им слала фотографии с базы: «Вот, смотрите, связи нет, я один раз в день могу вам прислать фото». Да, приходилось вот так обходиться уловками. Но мамино сердце не обманешь, она все чувствовала. Не знали только маленькие дети. Хотя, мне кажется, и бабушка подозревала. Она знала мой характер и понимала, что вряд ли я останусь в стороне, если нужно будет помогать нашим парням.

Когда понимаешь, что там ты нужнее

– Оксана Сергеевна, там страшно?

– Очень. Ты просто убираешь этот страх, не задумываешься об этом, отвлекаешься на все, что угодно. Главное, вернуть человека к жизни. Когда выезжаешь, особенно в группе эвакуации – последние полгода мы работали именно там – садишься в машину, перекрестился и думаешь: «Господи, дай нам возможность вернуться живыми и здоровыми к своим детям». А когда возвращаешься, думаешь: «Господи, спасибо, я вернулся живой, здоровый, руки-ноги, все на месте».

– Помните свой последний день перед отъездом домой?

– Уезжать я не хотела. Начальник штаба в шутку мне говорил: «Может, останетесь?» Но он знал, что я уже должна вернуться, потому что дала обещание своей семье. Для более полного понимания – добровольческое формирование, где я была – это строго оговоренный по срокам контракт в отличие от заключенного с Минобороны. Я заключала на 1,5 года.

И сейчас бы я уехала обратно на фронт, так как понимаю, что моя помощь там нужнее. Мне кажется, женщина идет на фронт не за деньгами и не за славой. Наверное, какой-то материнский инстинкт срабатывает.

– Меняется ли восприятие после фронта?

– Да, очень. Я, приехав домой, увидела самолеты и испытала страх, потому что отвыкла в небе видеть самолеты. Понимаете, как поменялся мозг, перестроиться не мог. И даже сейчас, когда мы ехали в Беларусь по трассе, я понимала, что ловлю себя на том, что смотрю по бокам неба. То есть мы привыкли ездить в машинах с опущенными окнами. Причем неважно, это зима или лето. Допустим, зимой у нас в качестве эвакуационных машин были баги «Уланы». Это такой тип пикапа. Когда раненого перевозили, мы сидели с опущенными окнами, либо у нас их не было вообще, чтобы был доступ, чтобы всегда могли выскочить, если что. И неважно, что холодно. Ты едешь, у тебя все леденеет, очки запотевают, а куда деваться, так безопаснее.

Со мной всегда теперь аптечка статической медицины, которую я сама собирала. Дай бог, чтобы она никогда не пригодилась, но тем не менее. Нужно время, чтобы от этого всего уйти.