Формулой долголетия поделилась ветеран труда, пережившая голод и войну

В доме Аллы Каземировны Липай время словно замедляет свой бег. В семейном альбоме рядом с фотографиями лежат пожелтевшие грамоты: «Передовик производства», «Лучшая по профессии», «Ветерану труда»… Это ее ордена, ее личная история, написанная не чернилами, а мозолями.

– Алла Каземировна, вы ведь всю жизнь провели в поле да на ферме. Как все начиналось?

– Ой, детонька, начиналось все с нужды, а не с мечтаний. После войны разве до выбора было? Мужиков в деревне – по пальцам пересчитать, кто без руки, кто на костылях, остальные и вовсе под холмиками остались. А страну из руин поднимать надо, детей кормить. Так я в семнадцать лет и стала дояркой, потому что надо было выживать. Вставали в три утра, когда звезды еще вовсю горят. Зимой мороз такой трескучий стоял, что пар изо рта клубами висел и тут же сосульками на платке оседал. Спина к вечеру не разгибалась, ломоту такую чувствовала, будто тебя через колено согнули. Коровы разные были, попадались норовистые, хвостом хлестанет, бывало, так мало не покажется. Но тогда молодые были, задорные. Мы песни пели, чтобы не так тоскливо было, чтобы сердце не замирало от усталости. И вроде теплее становилось, и работа спорилась. И знаешь, при этом всем стыдно было плохо работать. Надои считали всем колхозом на доске объявлений. Если твоя группа отстает – глаза в землю опускаешь, мимо людей пройти совестно. А уж если первое место заняли – идешь королевой, плечи расправлены, хотя ноги заплетаются.

– Знаю, что и на свинокомплексе работали. Говорят, вы там рекорды ставили?

– Было дело. На свинокомплекс меня уже после фермы перевели, когда руки от дойки коровьей болеть начали. Но со свиньями легче не стало. Если на ферме корова хоть стоит смирно, то свинья – она животина умная, шустрая и с характером. На комплексе ведь дисциплина строгая была. Опоздать нельзя, норму недодать – считай, преступление перед всем районом. Но я-то к животине всегда с душой подходила. Я их по номерам никогда не звала. Свинья голос хозяина знает отлично. Если ты к ним с лаской, с добрым словом подойдешь, ведром громыхать не станешь, они и растут как на дрожжах, привесы отличные дают, и спокойнее себя ведут, драк между собой меньше. А визжат-то как радостно, когда корыто чистое да корм свежий видят! У них же тоже настроение есть. Больше тридцати лет я этому пятачковому царству отдала. Это сейчас вон механизмы везде, компьютеры считают, сколько комбикорма сыпануть. А мы все делали вручную. На моих руках больше тридцати свиноматок было. Представляешь? Утром идешь – надо каждого напоить, каждому корыто выскрести начисто, чтобы ни плесени, ни грязи. Потом тачки с кормом тяжелые тягать. Спина трещала так, что думала – пополам переломлюсь. Ног под собой не чуяла, падала на койку и засыпала мертвым сном, даже чаю попить сил не оставалось. Грамот у меня много, но что грамоты? Бумага она бумага и есть, в холода ею печь топить хорошо. Главное, что план мы выполняли любой ценой, что страна с мясом была. Мы тогда не за деньги работали, какие там деньги – копейки начисляли. Работали за совесть. И стыдно было перед людьми глаза поднять, если ты схалтурил, недокормил или станок плохо вычистил. Соседка твоя норму выполнила, район первое место взял, а ты из-за своей лени всех назад тянешь. Нет, такое нам и в голову не приходило.

Детей не бросила

– Вы ведь рано остались одна с тремя детьми. Как справлялись в те годы?

– Муж мой, царствие ему небесное, рано ушел. Сразу отказала одна почка, а потом и другая. Осталась я одна и трое маленьких детей. Страшно было? Ой, детонька, страшно до дрожи в коленках, до темноты в глазах. Бывало, ночью проснусь от голода – живот к спине прилипает, сама не ела, все детям тянула, – лежу на печи, слушаю, как они посапывают, и плачу. А потом гляну на их макушки в лунном свете, стисну зубы и говорю себе вслух шепотом: «А ну цыц! Не ной. Слезами горю не поможешь, детей государству в приют отдавать нельзя». Работала тогда в две смены без выходных и проходных. Спала по три часа в день. Дети мои со мной на ферме росли, другого выхода не было. Помню, сварю чугунок картошки в мундирах, натру крупной солью, делю на четыре части. Себе хвостик оставлю, а им все до крошки. Самой есть хочется так, что в глазах темно, но терплю.

– Хозяйство дома большое держали?

– Конечно, держали! А как иначе-то? В те годы колхозный трудодень – он в ведомости красивый, а по факту тебе на него осенью мешок зерна дадут да немного картошки. Живыми деньгами копейки видели. Так что наше богатство не в сберкассе лежало, оно у нас во дворе хрюкало, мычало и кудахтало. В каждом доме тогда свое подворье было, без этого просто ноги протянешь. Это ж не только молоко детям. Это сметана, это творог. Маслобойку крутить – руки потом неделю гудят, зато масло свое, желтое, душистое, пальчики оближешь. Свиней обязательно держали. Птица всякая разная по двору ходила. Утром проснешься, печь еще теплой осталась, сунешь ноги в валенки и скорее во двор. Сначала птицу выпустишь, воды свежей нальешь, зерно рассыплешь. Потом корыта свиные выскребешь начисто, чтоб ни запаха, ни грязи. Навоз выгрести вилами, в огород на кучу сложить – весной первое удобрение будет. Летом травы накосить серпом, принести охапку. И так по кругу, без остановки.

Война оставила отпечаток

– Вы застали войну ребенком. Что осталось в памяти от того времени?

– Такое разве забудешь? Помню, как немцы в деревню зашли. Мы, дети, по погребам прятались, дышать боялись. Помню их сапоги – тяжелые, скрипучие, как будто по самому сердцу стучат. Забирали все: кур, яйца, молоко. Мать нас прятала, чтобы не дай бог не увидели. Страх был липкий, холодный, он в кости въедался. Помню, как голодали, как радовались кусочку жмыха, будто это самое дорогое пирожное. Война – она ведь не только в книжках, она в памяти каждого из нас, кто тогда выжил. Она нас научила главному: ценить мир и каждый кусок хлеба.

– Сейчас вы смотрите на современную жизнь, на технику. Что думаете?

– Техника – это хорошо, пусть работает, облегчает жизнь. Но я смотрю на молодежь и думаю: лишь бы они не забывали, откуда все берется. Хлеб-то не в магазине растет. Я вот сейчас сижу, на свои руки смотрю – в шрамах, в морщинах …и не жалею ни о чем. Жизнь была трудная, но честная. Знаете, в чем беда нынешнего времени? Люди стали слишком много требовать от жизни, забывая, что жизнь – это прежде всего отдача. Мы привыкли брать, а надо уметь отдавать: силы, тепло, заботу… Когда ты отдаешь, ты становишься богаче. А когда только берешь – душа пустеет, как заброшенный колодец.

Напутствие молодежи

– А секрет долголетия?

– Да какой там секрет… Работать надо, не лениться. И не держать зла на людей. Обида – она ведь как камень за пазухой: тяжело нести, а выбросить жалко. А ты выбрось! Утром встала, перекрестилась, поблагодарила небо за то, что солнце взошло, что ноги ходят, что руки еще могут хлеб замесить – и иди живи. А если работа в радость, если ты видишь плоды своего труда, то и годы не так быстро летят. Они не уходят, они в тебе остаются.

Уходя от Аллы Каземировны Липай, я поймала себя на мысли, что мы, современные люди, часто ищем смысл жизни в каких-то внешних атрибутах – в карьерных достижениях, в цифровых следах, в бесконечном потреблении. Мы боимся тишины, боимся остаться наедине с собой, боимся физического труда, считая его чем-то второстепенным. А Алла Каземировна, сама того не ведая, преподала мне урок, который не прочтешь ни в одном пособии: жизнь обретает вес только тогда, когда ты вкладываешь в нее частицу своей души, когда ты «замешиваешь» ее на собственном терпении и любви.